"Вон Помпей живёт по своим волчьим законам, а для всех создаёт вид, что он ягнёнок. Наведывался в больницу и наговорил кучу глупостей и гадостей, прошло столько времени, а разговор всё не выходит из головы". И он, не заметив, как перешёл с абстрактного мышления на конкретные образы, снова стал вспоминать диалог с бывшим мэром и своим шефом, партнёром по бизнесу Помпеевым Владимиром Петровичем.

— Это уже не двойной стандарт, а тройной, думают одно, декларируют другое, а делают третье, — рассуждал Помпей, развалившись в гостевом кресле у окна больничной палаты класса "люкс".

Владимир Петрович пришёл проведать, как он выражался публично, своего больного друга лишь по звонку от доктора через две недели после трагического случая с взрывом машины. Это он позаботился, чтобы Алексея положили в лучшую палату отделения, так как считал, что этот человек ему ещё пригодится, да и помочь кроме него в тот момент было некому. Старые связи, пока дело не касалось шкурных вопросов, не давали сбоев, и знакомый главврач откликнулся на его просьбу позвонить, как только Ухваткин начнёт проявлять первые признаки адекватности реальной обстановке.

— Америка нацелилась на нашу Сибирь, Олбрайт проболталась раньше времени. И небоскрёбы они взорвали сами, их спецслужбы, чтобы на белом коне въехать в Афганистан, — продолжал Помпеев и посмотрел в лицо Алексею, стараясь уловить по мимике настроение и определить момент, когда от пустой болтовни можно перейти к делу.

Лицо Алексея ничего не выражало, как всякое лицо больного человека, перенёсшего кризис, было слегка одутловатым и воскового цвета. Да и сам Алексей не показывал заинтересованности в разговоре о политике и лишь для того, чтобы не молчать, переспросил Помпея:

— Зачем им это нужно?